http://forumstatic.ru/files/0019/58/c4/73091.css http://forumstatic.ru/files/0019/58/c4/37366.css http://forumstatic.ru/files/0019/58/c4/49305.css
http://forumstatic.ru/files/0018/28/7e/67894.css http://forumstatic.ru/files/0018/28/7e/44492.css http://forumstatic.ru/files/0018/28/7e/50081.css
http://forumstatic.ru/files/0018/28/7e/10164.css

Fables of Ainhoa

Объявление



От 07.10.19

Золотая и немного дождливая осень в самом разгаре!

Добро пожаловать на Эноа! Рады приветствовать путников и гостей ~

Жанр: фэнтези;
Рейтинг: NC-17 или 18+;
Система: эпизодическая;
Графика: аниме, арты.

Настоящее время в игре: 1203 год ~ 1204 год.

Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP Рейтинг форумов Forum-top.ru




середина осени 1203 года, октябрь

В мире всё хорошо, но всегда ли так будет? Что-то надвигается...



12-16 лет
Любая раса
Ученики-маги
Друзья из Башни

14-40 лет
Человек/полукровка
Аристократ
Несостоявшийся жених

14-22 года
Любая раса
Странница
Верная подруга

От 60 лет
Человек
Архимаг Башни
Отец Марии

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Fables of Ainhoa » Потерянные рассказы » 04.07.1204 г. — «Песнь моря»


04.07.1204 г. — «Песнь моря»

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

http://forumstatic.ru/files/0019/cd/51/91455.png

Подробности

1. Дата и время:
4 июля, интерлюдия — утром, основное действо — вечером.

2. Место действия, погода:
Кабинет Марии, с утра — премерзкий дождь, к вечеру небо прояснится и рыжие лучи закатного солнца начнут лизать редкие облака всеми оттенками красного.

3. Герои:
1. Sea Witch — преподавательница гильдии магов, которая сумела добиться немалого, но при этом всё ещё находится в поисках себя.
2. Gwynzel — ученица гильдии магов, которая способна добиться немалого, но при этом нашла Марию и никакая магия ей даром не нужна.

4. Завязка:
Гвинзель, осознав свои чувства, храбро решает сделать первый шаг.

5. Тип эпизода:
Личный.

Гвинзель считала себя умной девочкой. Справедливости ради стоит заметить, что так считала не только она, но и её сверстники, и даже многие учителя; последние любили говаривать что-нибудь в духе "девочка-то она способная, но вот старания ей не хватает", подразумевая, на самом деле, что от её же головы все её проблемы.
Они были неправы.
Гвинзель была действительно способной и, это важно, старательной. Но лишь в тех вопросах, которые она считала важными. И магию, так уж сложилось, она считала чем-то не просто неважным, но и вовсе вредным для себя. Подчинить себе все чудеса мира? Ха! Спасибо, не такой ценой. Чтобы зажечь свечу Гвин нужно было, по ощущениям, выколоть себе глаз, а что требовалось для более серьёзного колдовства — даже представить страшно.

Но вот любовь — это совсем другое дело. И магия к этому никакого отношения не имела.
Будучи девочкой умной, Гвинзель часы провела в саморефлексии. Она вычитала этот термин в странной книге, озаглавленной как «Слова, используемые потомками, но ненужные ныне», и была совершенно несогласна с автором. Саморефлексия, она считала, — прекрасная вещь. Ведь только суровый анализ своих поступков и поведения может помочь научиться действовать правильно.
Да, книги Гвин тоже любили. Среди них встречались волшебные экземпляры, но от Гвинзель они магии не требовали.

И вот, стало быть, сидит Гвин на уроке Марии Роуз, — о, она узнала о своей возлюбленной всё, что смогла, заранее! — и думает.
Поймает взгляд на себе, и тут же сердито отвернётся в окно — смущает, а злость помогает скрыть такие постыдные чувства. Пока Мария не видит — ловит её движения губ и рисует изгибы в тетрадке; рисовать красиво Гвинзель никогда не умела и не научилась, поэтому эротичные образы в её голове превращаются в чудеса абстракции, воплощённые в кривых, кругах и иногда, почему-то, квадратах.
Сама того не замечая, время от времени Гвин облизывает губы, когда мысли заходят за границу дозволенного. Воображение рисует картины, от которых сердце начинает биться часто-часто, и отнюдь не всегда они связаны с занятиями любовью, хотя и последних тоже хватает.

Одним словом, Гвин в какой-то момент поняла, что хочет любви. И Мария, как ей казалось, хочет любви тоже.
Её одноклассники относились к преподавательнице снисходительно, и Гвинзель это невероятно бесило. Там, где Гвин видела доброту и понимание, остальные наблюдали возможность схалявить и обмануть, и пока многие трудились спустя рукава, пользуясь спокойствием Морской Ведьмы, Гвинзель украдкой старалась преодолеть свою ненависть к волшебству и даже немножко колдовала.

Так могло бы продолжаться ещё очень долго. Но вытерпев пару месяцев бесплодных мук, Гвинзель решила двигаться вперёд.
Она была умной девочкой и знала: лучше твёрдый, но верный отказ, чем бесконечные муки неопределённости.
Поэтому она подготовила коварный план.

Четверг — ничем не примечательный день, если смотреть на него со стороны обычного ученика. Немного занятий и свободный вечер. Ничего интересного.
Стало быть — идеальная точка признаний в своих чувствах. Мария освободится достаточно быстро, как и Гвинзель, и им совсем никто не помешает.
Всю предыдущую ночь Гвинзель провела в учёбе. Она изучала язык цветов и колдовала. Ей было больно, и на левой щеке даже проступил алый разрыв, но всё получилось: вместо пары сухих веточек она сделала вполне сносные розу и гвоздику. Любой волшебник сходу поймёт, что цветы не настоящие, но Гвинзель и не пыталась скрыть обман: где ей, в этих стенах, взять настоящие гвоздики и розы? Главное — передать настроение!

И вот, утром, ещё до начала занятий, Гвинзель решительно проникла в кабинет своей возлюбленной. Та об этом ещё не догадывалась, но ничего — осталось немного.
Пряча цветы за собой, кабы кто случайно не увидел, Гвин подбежала к её столу и под столешницу, на внутреннюю полку положила нехитрый букет поверх короткого послания, написанного на жёлтом пергаменте — такой абы куда не применяют!
Не заметить сий подарок Мария не могла, ибо все принадлежности для обучения младших хранила там же, значит — рано или поздно к столу обратится.
Когда дело было сделано, Гвинзель, так и оставшись незамеченной, сбежала прочь, пока её не засекли. Её не пугали наказания, отнюдь, но она не хотела провалить своё идеальное признание.

В письме было написано вот что:
«Я, кажется, люблю вас. Позвольте здесь же, только вечером, увидеть вас!»
Гвинзель никому не призналась бы под страхом смерти, но эту строчку она бесстыдно списала из какого-то романа.
Ей показалось, что она звучит очень даже пристойно и ёмко.

Теперь осталось только дождаться захода солнца.

+1

2

Берет вечером Мария Роуз пучок оранжевой хризантемы, наливает в склянку немного воды, греет ее до кипяченого состояния, накидывает в него странно пахнущих трав, почти как лекарства, добавляет этот самый пучок, немного магии - и зелье готово, странное такое. Мария на него странно поглядывает, но под вечер все равно омывает свою голову им, в надежде на стойкий результат.

А под утро, уже сегодня, ее волосы были словно тропический фрукт, яркие, броские, может быть даже не столько как фрукт, а как подсолнух, небольшой. Марии это не совсем нравилось, ей казалось, что подобное описание ей не подходило, ну какой же подсолнух, она-то? Вот когда люди думаю о подсолнухах - они о солнце думают, о тепле, о чем-то ярком, приятном и нежном; это все была не Мария. Она была меланхоличной больно, пряталась от солнца по возможности, да и цветы, оно, ну - они красивые. Волосы Марии с ними никогда сравниться не смогли бы, ломкие от кучи жидкости странной становились. Волосы она свои красивыми не считала, да и саму себя, в целом. И яркой и светлой она себе нравилась еще меньше, чем обычно.

Первый раз, когда она себе так волосы дивно окрасила, все удивились больно, не опознали ее почти, разговаривали с ней нормально, но потом приглянулись в лицо - а это Мария Роуз, дочь архимага! А ей такое отношение даже, совсем немного, понравилось, с ней так легко общались, как с настоящим, живым человеком, без глупых титулов всяких. Но сейчас все подавно привыкли к ней и цветам всей палитры у нее на голов, сращу ее узнают, не долго она довольна была. Ну и все на нее рукой махнули: хотелось ей чудить, пусть чудит. А отец? Отец даже не знал, что с ней творится, как и выглядит она, наверное, не помнит, они с ним редко видятся, оно и к лучшему.

Вот она с утра и увидела свои волны, подумала, скромно так «кошмар какой», да принялась собираться. Накинула свои робы, с плащами, черные, шляпу натянула и собрала свою сумку с учебными материалами и двинулась в кабинет. Через пару минут она все равно возвращается обратно, кропотливо, у нее пока она шла появилось ощущение, что вот-вот чего забыла, да стала разбирать все руками нервно, только через долгие минуты поиска она поняла, что забыла-то она свои очки. И найдя их, поставив аккуратно себе на нос, круглые такие, она возвращается быстро к работе, старается не опоздать куда-то - не знает, зачем, все равно ведь не опоздает, больно сложно это, когда встаешь раньше учеников на часа два.

И только через много часов, после всех своих занятий на сегодня, уставшая предательски от детей громких и от взрослых назойливых, когда на небе и солнце уже выходить стало, дождь немного расходиться, днем где-то; зашла Роуз в свой кабинет, личный, ей нужно было лишь достать чего, для занятий. Но стоило ей ее искать нужное, глаза ее нашли другое - послание чужое. В нем ласковые и нежные слова, признания в любви, но в сердце у Марии от этого только горечь и обида. Когда она была подросткой еще, над ней измывались уже, точно так же, то на спор признавались, то признавались, чтобы подшутить над ней просто, глупой. И она и думает, что в первую очередь - это шутка, издевается над ней кто-то, ученик глупый, наверное. Ей в голову даже в голову не приходит, что ее и правда может кто-то любить, он за такого не знает, ведь что в ней, неумехе такой, любить? Она глупая, неумелая и странная, в себе она только дурную меланхоличку видит, никак не объект воздыхания.

И только желчь ее и переполняет. Ей такие шутки, право, надоели уже совсем, не понимает она, зачем с ней так вообще поступают, этот шутник, видимо, даже постарался - букет ей принес. Она его в сторону молча откладывает, сначала хочет швырнуть куда подальше, закрыть лицо руками и расплакаться, но ей жалко цветы, настоящие или нет, подаренные от чистого сердца или нет. И плакать она себе позволить не может, даже если никто не видит, рыдания - как в грязь упасть, она терпит, «Брось, не маленькая ведь» говорит себе. Ей больно и обидно, но с шутником все рано решить что-то надо, думается ей, не оставлять его ем безнаказанным, как минимум за то что к наставникам в кабинеты ходит. Она и решает, что вечером, так и быть, встретит она этого негодяя, схватит его на горячем.

Она так и делает.

[icon]https://i.gyazo.com/b3175ce4dc19a50d216eea0d8d164e73.png[/icon][status]bright as sunflower, but not really[/status]

+1

3

Гвинзель, конечно, девочка умная. Но это не спасает от глупых мыслей. Или же их отсутствия, ведь ей даже в голову не могло прийти, что её признание посчитают издёвкой; с чего бы, учитывая, что никто вокруг не воспринимал Марию всерьёз и, кажется, предпочитал делать вид, что её не существует?
Нет, конечно, сейчас её мозг занимали совсем другие мысли.
Например — а что бы надеть?
Вообще-то, гардероб Гвин оскорблял само понятие гардероба, так он был мал, но ей, молодой волшебнице, казалось, что всё не так уж плох. Она ещё не встречалась с особами, багаж платьев которых исчислялся бы сотнями. Даже Анна, чай со всеми её недостатками, не кичилась своим богатством.

В комнатке Гвинзель не было никого, так что она могла не стесняться.
Раздевшись догола, предварительно закрыв дверь на все три засова, включая тот, что давно развалился и толком не работал, девочка придирчиво рассматривала себя в зеркало.
Картина не вдохновляла. Ни груди, ни бёдер толком.
Сердито закусив губу, Гвин нацепила простенькую красную майку, плотные облегающие шорты, коротенькие настолько, что некоторые ученицы, преисполнившись озорства, не гнушались делать вид перед мальчиками, надевая длинные мантии, будто они снизу не надели вообще ничего (Гвинзель это всячески осуждала, но втайне тоже хотела хоть раз так попробовать; сейчас — отличный повод!), а затем — большую, не по размеру, чёрную кофту с жёлтыми полосами-письменами.
Не сказать, что она разом преобразилась, но Гвин испытывала робкую надежду, что контраст между тонким, хрупким, — она сама, — и большим, тёплым, — кофта, — делал её хотя бы немного милой. Паскудное лицо всё равно никакой одеждой не исправишь, поэтому там она нацепила разве что пластырь, на ту, свежую царапину, рождённую ночными колдунствами.

Откуда-то из-за стены послышался речитатив. Там творилось волшебство.
Гвин в таких коллективных встречах не участвовала, не в последнюю очередь потому, что ей выделили собственную комнатку, но знала: там её однокашники занимаются озорством. Но не тем, за которое учителя ругают, а напротив, хорошим, за которое обязательно скажут "эх вы!", а на самом деле в усы улыбнутся и останутся довольны. Ведь даже умелые колдуны такое могущество демонстрируют редко, а рвение к колдовству похвально.
Нацепив на ноги гольфы до колен и обычные башмаки, но по-новее, специально сбережённые для такого случая, Гвинзель поочерёдно открыла все три засова и медленно, не без усилий, вышла из комнаты.
Сердце стучало как бешеное.
А Гвин казалось, что ожидание мучительно!
Но когда у неё начали подкашиваться ноги, в горле взыграла то ли изжога, то ли непонятная сухость, а живот захотел вернуть содержимое наружу, она поняла — вот оно, настоящее волнение и испытание.
Но не ей, пылающей, бояться таких пустяков. Так что она решительно выдохнула и нетвёрдой ногой направилась в сторону кабинета.

Там, где окна выходили на запад, яркий рыжий свет заполнял внутренности здания. Словно кровь по артериям, он лился по коридорам и дарил жизнь, превращая серые тени и унылые декорации во что-то по-настоящему тёплое и уютное.
На мгновение Гвинзель остановилась около очередной панорамы и выглянула наружу. От утреннего дождя не осталось и следа, а то, что происходило с облаками, говорило о том, что колдовство её однокашников работает. Это придало уверенности и пылающей: раз уж эти увальни справились, смеет ли она провалиться?
Так что в кабинет она вошла почти без страха.
По крайней мере, ей так казалось.

Но стоило ей пересечь линию двери, как её охватил подлинный ужас. Всю-всю, от шортиков на голое тело и до кончиков хвостов на голове.
В кабинете было пусто. То, что на неё устроили засаду, она даже не подозревала.
Лицо охватил жар, сердце застучало ещё сильнее, чем на выходе из комнаты, рискуя вот-вот выскочить из груди, вынудив прижать к нему дрожащие и нещадно потеющие руки, а коленки подкосились, из-за чего стояла Гвинзель потешно, коленками внутрь. Ей, впрочем, смешно не было.
На её лице застыло выражение неопределённой неуверенности. Сценарий на случай, если Мария не придёт, она не предусмотрела.
В поле зрения вновь попало в окне.
Заклинание было почти завершено, и тёмно-синие облака уже совсем превратились в огромного кота, сидящего на рыжем столе, под которым, будто в воде, плавали ярко-жёлтые образы, похожие на рыбок.

Удивительно, но Гвинзель не было грустно. Со всем шквалом чувств, этим вихрем страха и волнения, она вдруг ощутила удивительную пустоту.
Но всё равно на всякий случай прикусила губу.
Зрелище за окном на долгие мгновения заворожили её, так что она бы ни в жизнь не заметила, если бы кто-то ещё осторожно вошёл внутрь.

+1

4

Когда Мария входит в кабинет, дверь за собой она закрывает аккуратно, почти бесшумно, без скрипа. Та, кого Мария считала шутницей, лишь стояла молча и смотрела в окно, видимо, она ее и вовсе не заметила - Мария этим удивлена не была, самая женщина с детства имела привычку ходить тише мышки, люди даже часто пугались, когда обнаруживали ее рядом или вовсе за своей спиной, не слышали они, как она ходила. Сама Роуз заметила ее чуть ли не сразу, но опознала только спустя пару секунд.

Морская Ведьма всегда считала Гвинзель доброй девочкой: она никогда ее уроки не прерывала, была тихой на них, была прилежная и даже старалась колдовать, пусть ей и больно от этого было чуть ли не всегда. Мария, в тайне, была совершенно против того, чтобы она колдовала вообще, но что она сделать-то могла? Коллеги слова ее на смех бы подняли, а с отцом было разговаривать бесполезно, ему-то тем более было все равно на судьбу детей. Поэтому она всегда сидела и терпела, но все равно считала ее хорошей девочкой, подумывала ей секретно чай приготовить, в надежде, что это боль уменьшит. Друзей она у нее никогда не видела - даже себя от этого вспоминала, когда она была такой же маленькой и тоже ученицей. Словом, она ей нравилась и во все чужие рассказы о том, что на самом деле она такая, вредная на самом деле и злая, она не верила и не хотела. Гвинзель ей просто представлялась как просто недопонятая обществом. А может ее просто задирали и потому она так себя вела, но стоило вести себя человечно с ней и она отвечала так же в ответ.

И когда взгляд ее, даже без ее вечных круглых очков, опознал в вредителе Гвинзель, сердце у нее будто в пятки упало. Ей в голову не могло и прийти , что она могла над ней так придумать подшутить. Ей и сейчас было тяжело это осознать и принять как-то, она от нее, почему-то, ожидала лучшего, чем от остальных учеников. Желчь, которая так раньше ее переполняла от просто мысли о том, что над ней кто-то так решил подшутить и издевнуться, не просто удвоилась, но и пополнилась тяготящим чувством разочарования, горя, гораздо сильнее, чем раньше: даже те, которые, казалось бы, ведут себя с ней хорошо, делали это с притворством. Она всегда это знала, но в случае с ученицей надеялась все равно на лучшее. Но, видимо, урок свой она выучила вновь, что доверять никому не стоит, что Мария - дурочка, которая наивно думает, что такая как она, немощная, может кому-то понравиться.

Она на нее смотрит, еще раз, от обиды губы поджимает, закрывает глаза и пытается расслабить свое лицо, сделать его максимально нейтральным, чтобы не дать ей понять, что она добралась до нее. Только тогда и заговаривает, тихо.

«Гвинзель, - она ждет, пока девочка повернется в ее сторону, но когда она раскрывает рот, чтобы что-то сказать, Мария ее сразу же перебивает, она этого слушать уже не хочет, - присаживайся». Она смотрит на нее, недовольно и грозно. Или надеется, что выглядит недовольно, в тишине сама отходит к своему подносу с чаем, где-то на тумбочке, чтобы не смотреть на Гвинзель, чтобы она не видела, как у Роуз руки трясутся, на самом деле. Мария тихо готовит себе чай, нагревает воду магией, но стоит ученице только попробовать что-то вновь сказать, она ее опять прерывает, громко: «И как, смешно тебе? - она на нее еще не смотрит, закрывает глаза и думает, что сказать, как пострашнее показаться, - вот она я, Гвинзель. Попалась на твою нелепую шутку, подумать только, что ты таким занимаешься». Магия - штука чудесная, когда тебе нужен горячий чай сию же минуту. Она прерывается на пару секунд, чтобы налить себе чашку и набить ее травами, дожидается, пока все заварится и только тогда поворачивается в ее сторону, пьет чай, изо всех сил старается, чтобы руки у нее не тряслись.

Она задумывается. «Или тебя кто-то подбил на это?» - Марии, в самом деле, не казалось, что ученицу бы так заботило то, что о ней думают другие ученики, но дети они-то дети, не было бы ничего удивительно, если бы ей тоже хотелось, чтобы сверстники считали ее «крутой» девочкой, с которой весело и интересно общаться, которая настолько смелая, что над наставницей подшутила. Она и не знает, что ей больше сказать, смолкает на время, ждет ее ответа, только чай время от времени отпивая и смотря куда угодно, только не на Гвинзель.

[icon]https://i.gyazo.com/b3175ce4dc19a50d216eea0d8d164e73.png[/icon]

+1


Вы здесь » Fables of Ainhoa » Потерянные рассказы » 04.07.1204 г. — «Песнь моря»


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC